БОРИС ТАЙГИН

Борис Иванович Павлинов /псевдоним - Тайгин/, род. ок. 1937, писал стихи
под псевдонимом "Всеволод Бульварный". Году в 56-м он схлопотал 5 лет за "музыку на ребрах". В те годы популярная западная музыка /Радж Капур - песни из к/ф "Бродяга", Поль Анка и т.п./, а также запрещенные русские авторы /Лещенко/ распространялись на черном рынке. Сырьем для записей служили рентгеновские снимки, откуда и название. Боря в финансовой стороне дела не участвовал. Он ... собирал Лещеику. Однако срок дали и ему. В последнем слове подсудимые каялись, обещали заняться полезной обществу деятельностью, встал коротенький /и тогда еще красивый/ Боря и сказал: "А я, по возвращении, первым делом займусь восстановлением фонотеки, зверски уничтоженной сотрудниками угрозыска!" Зал полёг. Боре чуть не вкатили еще. В лагере получил специальность машиниста паровоза. Но это не пошло ему на пользу. По возвращении /кажется, тогда/ поступил в семинарию, откуда выгнали за полную неуспеваемость /памяти у Бори - никакой!/, затем /или до того/ работал водителем трамвая. Но недолго. Однажды, возвращаясь ночью, не захотел ехать через Дворцовый мост - далеко, развернул трамвай-двухвагонку по противоположным путям и погнал через мост лейтенанта Шмидта в парк на Васильевском. Двери не открывал, чтобы пассажиры не повыпрыгивали и "не поубивались". Так и загнал по Среднему в парк. Когда его спросили - зачем?, ответил - а я, говорит, еще не видел, чтобы трамваи столкнулись! За это попал на год в дурдом. Диагноз - шизофрения. По и дурдом не помог. Занялся Боря вплотную поэзией. Сам написал несколько сборников стихов: "Под сурдинку", "Асфальтовые джунгли" /изданный в Швеции/, неприличную поэму "Фауст и Гретхен", но главное не в этом. Еще до встречи со мной в 1962 году по весне, издавал своих приятелей. На машинке "Колибри" /она цела у него и по сю/, которая берет от силы 3 копии, одним пальцем /!/ сделал более 40 сборников Глеба Горбовского, с ним мы сделали первый сборник Коли Рубцова "Волны и скалы" /обложка Э. К. Подберезкиной/, с ним и Гр. Ковалевым - "АСП /антологию советской патологии/" в 1962 году, и первый сборник Иосифа Бродского, вышедший за границей /в США/ в 1964 году, сразу же после процесса, с добавлением "камерных" стихов. Несколько моих сборников, сборники Станека Киселева, Боба Безменов а, Боба Бирюлина - всех не перечесть — и все это — одним пальцем, на машинке "Колибри".

Тайгин, душа святая, святая простота - свято чтил "авторскую рукопись". Можно было дать ему рукопись с орфографическими, синтаксическими и прочими ошибками , но с подписью "правлено автором" - и он перепечатывал — буква в букву — изредка удивляясь: "А что, КАРОВА здесь пишется - через А?" Или мог позвонить мне в 2 часа ночи: "У тебя тут ДЕРМА без мягкого знака напечатано, что, так и печатать?" Так, говорю, и печатать - чтоб тверже было. Успокоился. Единственный был у него дефект - нежно любил восклицательные знаки. В своих стихах иногда до четырех подряд ставил. Я ему посоветовал все восклицательные знаки из сборника вынести в конец, в отдельный стих - в аккурат хватило бы! Способен был высчитывать буквы и буквовки для расположения - за такую вот печать, как у меня /правые поля/, Боря очень долго бы меня укорял. Злым я его никогда не видел, сердитым -тоже, пожалуй, нет, хотя сам материл его на все корки за какой-нибудь безвинный грех. Глеб Горбовский его очень полюбил - и есть за что! Кто еще на весь Ленинград, да что я — на всю Россию! - сидел так, перепечатывая тысячи страниц одним пальчиком - и не за деньги, не за копейки /на чем, говорят, погорел Алик Гинзбург/, а так - за любовь к поэзии. И если Боря чего не понимал - в моем, скажем, творчестве - то уж чувствовал-то он безошибочно! По мне он много лучше иных эстетов /вроде меня/. Бродского он не полюбил, но преклонялся. Даже стихи посвятил.

Его издательство "Бэ-Та", названное так по моему совету, функционировало активно где-то 5 лет /1962-1967?/, а потом Боря устал. Он по-прежнему любил и собирал Глеба, по-прежнему любил меня, но став киномехаником и работая по вечерам, почти не имел уже времени на поэтов. И как-то отошел. Да и постарел тоже. Но те сотни часов, просиженные за машинкой - одним пальчиком! - навсегда останутся в моей памяти. Я ругал его, чуть не бил - а за что?

Толстенький, коротко стриженый, с полным ртом золотых зубов /"Если у меня заболит зуб, я иду к врачу и говорю: — Рви, и ставь золотой!"/, в обвисших брюках, с толстым потрепанным ученическим портфелем, в котором аккуратно - по папочкам - сложены рукописи, всегда аккуратно закутанный в шарф и при перчатках - надо же заботиться о своем здоровье!, всегда точный - минута в минуту, Боря был бы идеальным директором любого издательства. Да он и был им.

Пусть - тираж изданий "Бэ-Та" не превышал 3 экземпляра, как сказал Галич:
"Эрика берет четыре копии, это всё - но этого достаточно!", так же и Тайгин с его НАБРАННЫМИ аккуратненько сборничками - по 10, 20, по 30 страничек - останется в истории русской поэзии - благодаря этому предисловию, хотя бы.

А он еще и поэт. Поэт небольшой, но чистый, наивный /а не редчайшее ли это качество ныне?/, поэт где-то примитивистского плана, как Руссо-таможенник -да и по характеру он такой же. Здесь представлены его стихи из антологии Живое зеркало /второй этап ленинградской поэзии/", сделанной без него, но во многом -именно благодаря ему, В плане издательском - он мой учитель.

Вот его стихи.
 

/Стихотворение написано ко дню 
18 мая 1961 г, - Престольному празднику - 
дню ВОЗНЕСЕНИЯ ХРИСТА/

ВОЗНЕСЕНИЕ

Сегодня четверг - Вознесенье Христа! 
Помолимся Господу Богу! 
Душа пред всевышним кристально-чиста. 
Склонимся ж к святому порогу!

Как облаком лёгким вознёсся Христос! 
Молитесь же, сестры и братья! 
Он Веру великую людям принёс, 
Он вынес мученья распятья!

В мерцаньи свечей и в сияньи икон -
ничтожны мирские забавы. 
Отец Иннокентий взошел на амвон, 
и грянули Господу СЛАВУ!

Торжественно-строгий Никольский Собор. 
Спешите, народ богомольный! 
Хулящим христианскую веру - позор... 
Спешите на праздник Престольный!

1961
 
 

# # #

Я умру не от старости -
я умру от тоски...
Под малиновый благовест
я - отшельником - в скит...

Там лампада горящая 
перед ликом Христа... 
Камыши шелестящие 
лижет тихая Мста.

Лес глухой и нехоженный, 
окроплённый росой. 
Я стою, завороженный 
первозданной красой...

В небе - звёздные россыпи -
начертаньем судеб. 
Что Ты скажешь мне, Господи, 
на Последнем Суде?..

Черный лик - в желтых оспинах 
в Гефсиманском саду... 
Отыщу ли, о Господи, 
роковую звезду?..

1963
 
 

# # #

Распятье Христа - на развилке дорог.
Приморская горькая пыль...
Слова на плите: "Да поможет вам Бог!"
И рядом - сиротский ковыль...
Да ветер, носящий со скоростью пуль
песчинки в раздетой степи...
Да солнце, входящее в крымский июль,
шептавшее: смертный, терпи...

Бескрайняя степь - желта, и пуста:
ни речки, ни луга, ни леса...
Лишь чахлое деревцо возле Христа,
и рядом - скамья под навесом...
Какая вокруг безглагольность тоски.
Какое безлюдье, покой...
И - только дорога...
И солончаки...
И небо...
И ведьма с клюкой -
неслышно летящая вдаль над пустыней...
Но это - лишь тень облаков!..
...Нам вечно идти -
под плащом светло-синим,
идти до своих тупиков...

Какую молитву Тебе вознести? 
Во имя чего славить Бога? 
...Нам - только идти, 
только крест свой нести... 
Нам ныне и присно - дорога...

1968

БОРИС ПОНИЗОВСКИЙ

Безногие и слепые волокут на себе русскую культуру. Инвалиды. Здоровых чаще сажают. Об одном писал Вадик Нечаев в январе в "Русской мысли": построил себе инвалид руками друзей мастерскую в Крыму, все живут там проездом, долго, заполночь, споры. Искусство. Свобода. И вот - последний слух: отбирают. Надоело властям. Надоест! Умер Волошин - появились десятки других: Леонид Тимофеев в Апупке, человек с тремя дипломами, знаток всех языков, реставратор, художник, философ. Чахоточный эстонец в Симеизе - едут эстонцы, литовцы, евреи и русские - навестить, побеседовать, посидеть у камина /сами же и сложили/, пожить. Полуголодные сами - кормят поэтов, художников, прочих. Климат, что ли, такой.

В Ленинграде - Борис Понизовский. Знаю мало о нем: опоздал. Но восстановить - попытаюсь. Увидел - впервые - где-то перед отъездом, в 75-м году. Сидит монумент - торс гиганта, борода /до пупа/, говорит. Над ним и вокруг - скульптуры. В пластиковом мешке - из пенопласта резаные "брошки". Это не брошки, это тоже скульптуры. На фотографии - увеличенные - куда там Генри Муру! Показывает рисунки художницы Тани Подгаецкой /она уже здесь, на свободе, но где?/, просит помочь. И опять - не о себе. Так всегда. Сколько знаю о нем.

В детстве остался без ног. Под трамваем. Сел и - начал. В конце 50-х гг. у него побывали: Бродский и Рейн, Элинсон, Алексеев /Геннадий/ и еще, и еще -словом, все. 6 ранних работ Виньковецкого долго висели у него, выставлялись. Чуть ли не впервые. Первые свои кинетические проекты, мобили, Нусберг создавал у него на квартире /сейчас он об этом молчит - фи, Понизовский, неудачник, не та фигура - Нусбергу фигуру подай!/.

Кто он, Борис Понизовский? А чорт его знает! философ, прозаик, драматург, театровед /завсегдатай премьер/, скульптор, кинематографист, он - Учитель. Очень многих учил. И меня напоследок. Особо активен был в конце 50-х. Собирались у него на чтениях - все и вся. Потом замолк. Начал, вроде, роман писать. Лет 10 -ни слуху, ни духу. Где-то сбоку. И на новой волне - опять. В 70-х. Устраивал поэтические чтения у себя прямо на лестнице - дом на Герцена, рядом с Союзом художников, парадное прошлого века - со скульптурами, лепкой и нишами - чем не театр? Читала же Машка Ланина. Кто-то еще.

Параллельно, с композитором Кнайфелем, ставил где-то "Солярис" по Лему. Была премьера. Актеры пели - в фойе и на лестницах /я предложил - женские партии петь в женских сортирах, мужские - в мужских, но это так, к слову/. Опера была необычной. Да и сам Кнайфель пишет музыку, кажется, по крюкам.

Человек битком набитый идеями. Редкий организатор. Не посадили только потому, что ног нет. Повторяю, здоровых - сажают. Потому и тянут искусство -слепые, безногие. Возьмите салон Левы Друскина - кого только там не бывало! Еще со времен довоенных и послевоенных. Людям надо - куда. Людям надо - к кому. Потому и творит Понизовский. Да и сам он - титан.

Жаль, что мало так знаю его и о нем. Кто расскажет? 

А сделал он - много.
 

РОЛЬ СЮЗАННЫ МАССИ В ЛЕНИНГРАДСКОЙ ПОЭЗИИ

Роль, надобно сказать, значительная. Занимались, в основном, Москвой. И к посольствам ближе, и - контроль легко осуществим. Москву - пропагандировали. Ручные "левые" - Евтушенко, Рождественский, Вознесенский - переводились Куницами и другими мягкошерстными американскими либералами, 0 существовании Петербурга забыли. Если бы не Ахматова, то вряд ли узнали бы и о существовании Бродского. Соснору знали в Париже /благодаря Лиле Брик и Эльзе Триоле/. Кушнера - в Италии. Горбовского знали только в России.

В 1967 году, 15 апреля, я встретился с Сюзанной и Робертом Масси в Павловске, где я тогда служил в экскурсоводах. К иностранцам меня не подпускали, но что делать, если я был единственным человеком со знанием иностранных языков /языка/ на весь Павловск - Сережу Вернадского, который знал четыре языка, к тому времени уже уволили "за идеологически невыдержанные экскурсии". Мои экскурсии тоже не были идеологически выдержаны, однажды меня даже заподозрили в монархизме, но я отговорился тем, что я легитимист. Что это такое, не знали, поэтому -простили. В тот день, почему и помню его, было мое первое и последнее официальное выступление в качестве поэта и переводчика. Неутомимый Боря Тайгин, работая киномехаником в Доме Кино, устроил вечера Горбовскому и Кушнеру, тогда уже членам Союза. Третьим он назвал меня. Методист сознался, что не знает такого. Как, он не знает - Кузьминского?! Методист устыдился. Сознавшись, что в последнее время мало читал, он подмахнул заявку на устроение вечера. В программке Дома Кино я значился: "У нас в гостях поэт и переводчик Константин Кузьминский, криминалист Любарский." Какой это Любарский, я не знаю по сю. Полагаю, что не диссидент /посаженный/ Кронид Любарский. В день выступления методисту позвонили из Союза писателей и сказали, что не знают такого поэта Кузьминского. "Надо знать!", рявкнул в трубку методист, разозленный и занятой. Потом до него дошло, что звонили - из Союза писателей. Но поскольку в Союзе писателей, ошарашенные категоричностью тона, тоже усомнились - может, и есть такой, а они не знают, то более звонков не последовало. В 74-м году мой вечер с композитором Банщиковым прикрыли за час до начала, там же. Уже знали.

Днем я встретил Сюзанну и Роберта, которые искали Анатолия Михайловича Кучумова, главного хранителя Павловского дворца. Они только что закончили "Николая и Александру" и приехали посетить ту страну, о которой писали. /"Николай и Александра" вышла осенью того же года/. Анатолия Михайловича не было, я был занят с группой, поэтому просто пригласил их на свой вечер и снабдил билетами. На вечер, хотя Роберт и не очень хотел, они пришли. Вечер был, как вечер. В зале на 300 человек присутствовало где-то половина, я боялся слишком афишировать по городу - вдруг прикроют, отчитал я свое, потом Байрона, посвятив его Татьяне Григорьевне Гнедич, моему шефу, которая сидела в первом ряду, а на закуску, с посвящением Сюзанне, выдал пару своих по-английски. Потом последовал банкет, на котором было вавилонское смешение языков /может, отсюда идея моей "Вавилонской башни", начатой летом того же года?/. Мои друзья говорили по-немецки, по-французски, по-аглицки - кто во что горазд, скучали только муж двоюродной сестры моей бывшей четвертой жены Санечка Кольчугин и художник кино Владлен Иванов. "Давай, мы будем говорить по-португальски!" - сказал Саня Владлену. "Нельзя, - говорю, - Татьяна Григорьевна переводит с португальского." "Ну, тогда по-шведски!" "Нельзя, - говорю, - Татьяна Григорьевна окончила скандинавское отделение. Заскучал Кольчугин совсем. Надрались с горя. Счет потом, как водится, не хватило наличных оплатить, разбираться с буфетчицей оставил мою матушку, сами же поехали с Сюзанной, Бобом, Кольчугиным и прочими допивать на Неву, к моей бывой супруге. На второй день Сюзанна с Бобом тоже пришли, а уезжая, Сюзанна спросила, что она может сделать для меня. Издать мою книжку? Я тогда на книжку не был готов, да и сейчас не очень, перетерпелось, но, - говорю, - давай - антологию! А кого и что? Бродского, - говорю, - Соснору, Горбовского, Кушнера и меня. Петербург, одним словом. Геннадия Алексеева и Диму Бобышева я позабыл, но они тогда не очень и светили. Взялись.

Приезжала Сюзанна почти каждый год, знакомил я ее с поэтами, художниками тож, Бродский сам мог объясняться, и Кушнер по-французски на уровне учебника грамматики тоже, а за Глеба и Соснору пришлось мне отдуваться. О питейных и поэтических подвигах наших подробно описано у Сюзанны в предисловиях к поэтам, три из которых я привожу, а там, где "Один поэт сказал..." - это, большею частою я. Соавтором она меня назвать не могла, только здесь в интервью назвала, поскольку там - загремел бы я по следам Иосифа, на Север, либо в Удмуртию. И посвящение сделала потому же - нашим детям.

Книга, хоть и делалась пять лет, вышла не ко времени. Годика бы два погодить - разрекламировали бы, в семьдесят, скажем, четвертом. А так - вроде, не разошлась. Я не знаю.

Но это была первая антология ленинградской поэзии, вышедшая за границей. В 1973, по горячим стопам, я сделал издание второе, исправленное и дополненное, "Живое зеркало /первый этап ленинградской поэзии/", куда вошло уже 14 поэтов, а за ней и "Второй этап", тоже 14, но помоложе, начинавших в середине 60-х. "Этап" здесь имеет и современное еще значение /см. у Солженицына/.

Но за первое, даблдэевское издание, не пострадал никто. Иосифа в 1973 г. уже выдворили, из оставшихся - вызвали только Глеба. Да и то сам виноват. Явился с книжкой, показать ее, в издательство "Лениздат", к своему приятелю Друяну. А тут заходит в кабинет Хренков, директор издательства. Увидел, "В Лондонах, -говорит, - издаетесь? Ну-ну." Через неделю Глеба вызвали. В Куйбышевский райком партии. Сидит дядя в штатском, и к Глебу - на "ты". Секретарь, однако же, на "Вы". Тогда и дядя тон сменил. Глеб объяснил, что приехала милая дама, дал он ей свои изданные сборники. "Но вы понимаете, что там в предисловии напечатано?"
"Не, - говорит Глеб, - я по ихнему не читаю. Но полагаю, что не "Боже, царя храни!" и не "Союз нерушимый". "Так напишите опровержение!" "А я, - говорит Глеб, -не могу, я же по ихнему не читаю, и что там напечатано - не знаю."

Ко мне и к Сосноре обращаться уже не стали. Знали. И к Кушнеру тоже.

Однако, Сюзанну пускать в Союз перестали. Она там еще Панову помогла, и Барышникова сманила, но я в этом уже не участвовал. Я балетом не занимаюсь.

Книга же понравилась всем: мне, Сосноре, Глебу, Кушнеру. Почти всем. Бродскому, вообще, мало что нравится.

Переводы, конечно, на американском уровне, подборки проследить тоже не удалось, Бродского его переводчик Кляйн подбирал, Соснора, будучи в Париже у Сюзанны, сам себя выправил, остальных же даже не просмотрел, а я так и свою подборку сделать не успел, потому что то пьяного Глеба переводил синхронно, то пение Сосноры с Мариной, "Свеча горела..." он пел. На себя времени никак не оставалось.

Вот и сейчас в первый том не попадаю. А в каком я буду? Бродский - во втором.
 

КОГО ЗДЕСЬ НЕТ

Шкловский пишет: Венгеров "... понимал, что литература делается многими, это общий труд и неизвестно еще, кто возглавит эпоху. Поэтому надо изучать и еще не прославленных и даже забытых." Понимают ли это современные академики? Современные академики жрут, что дают. Дают Шолохова - едят Шолохова. Дали Солженицына -сжуют и его. Знаю уже двух человек, которые точат зуб на Бродского. 

Бродский, действительно, является символом и даже, можно сказать, возглавляет
эпоxy. Чего нельзя сказать о Евтушенке. По своей биографии, эстетике, по противустоянию поэтики Бродский более чем архитип современной поэзии. Дважды изгой: поэт и еврей /"Все поэты - жиды." Марина Цветаева/, архаик и новатор, эстет и ерник - здесь следует процитировать "классицистическое":

Твой, Цинтия, необозримый зад 
напомнил мне классический фасад, 
напомнил мне аттический портал, 
сработанный еще рабами Рима, 
над чьим уничтоженьем, скажем прямо, 
недаром дикий варвар хлопотал.

А ну-ка, Цинтия, скорей ложись в кровать, 
а там уже позволь пошуровать...
...................................................
Посмотрим, что за статуя такая.

Потому что Бродский органичен во времени. Потому что мрак и смех характеризуют последнее двадцатипятилетие. И мраку в нем достаточно. Те же мои любимые Холмы Да, Бродский характерен.

Но разговор не о нем. Разговор о тех, кто по тем или иным причинам оказались не включенными в эту антологию. А выпали из нее многие. Не по признаку членства в Союзе писателей /Соснора, Кушнер, Горбовский - члены/, не по принципу степени талантливости /Михаила Кузмина называли "самым великим из малых"/, не по малодоступности текстов /иные включены хоть одним/, а по малозначимости или нехарактерности. Тщетно читал я тексты Зиновия Дубнова и Юрия Иоффе /охотно печатаемые в эмигрантской прессе/, тщетно пытался угрызть Лию Владимирову. Получалось, как с Плещеевым у Шкловского: "Читать легко, запомнить нельзя, как нельзя разгрызть кисель." Возможно, что мерило таланта - запоминаемость стихов. Поэтому я помню Бродского, которого уже не люблю, и не могу запомнить Владимирову. Гладкопись. Горбаневскую помню, хотя и не люблю.

Тщетно искал я хорошие стихи у Ильи Габая и Юрия Галанскова. Нету их. Кое-что, с трудом, нашел у Владимира Батшева. У Кушева ничего не нашел. Еле-еле выбрал полдюжины текстов из целой книжки Ильи Рубина. И все эти люди - неизмеримо выше и лучше, чем Евтушенко или Юрий Панкратов. А приходится включать Панкратова. Знаю, что Вадим Крейдинков удивительная личность, философ, друг Юры Рыбникова и Гаврильчика, и стихи его исправно печатаются в "Новом журнале , а выбрать - нечего. И так со многими. Но это поэты, увы, безликие. Хотя и поэты.

Хуже дело обстоит с яркими, но неуловимыми. Таков Королев, которого ищу с 59-го года. В стенгазете филфака ЛГУ цитировались его строчки, снабженные карикатурами. Строчки запомнились:

Я помню: коричневым был небосклон,
Зеленое солнце на нем.
...
Солнце не садилось, и ночами, 
Под его горячими лучами 
Вырастали розы на дубах...
...
И в этом аду, под укрытием скал, 
Куда я зашел на ночлег, 
Придавленный собственным сердцем лежал 
Последний живой человек.
...

Виктор Мамонов, которого Гришка вернул ему.

Борис Фальк /Фальков/ из Запорожья, автор книг "Аз, Буки" и "Шмели радости", пианист, в поэзии последователь Туфанова, 1947 г. рождения. Имел в руках и не перепечатал. Сам виноват.

Валентин Хромов, часто публиковавший в "Науке и жизни" статьи о палиндромонах и панторифмах. Тексты его пропали в архивах МИДа Израиля, вместе с частью моего архива, из 8 стихотворений восстановил по памяти 2, еще 3 /других/ нашел у Виньковецкого. А с Хромовым дружил Гаврильчик, но, кроме того, сколько и чего когда они выпили, и чем закусывали, больше никаких литературоведческих подробностей сообщить мне не смог. И даже удивился, что Хромов пишет стихи.

Леонид Чертков, коего нет, кроме одного текста, написанного совместно с Красовицким. Сейчас Чертков преподает в Тулузе и печатает в "Ковчеге" скучную прозу. Из ныне прозаиков стихи писали еще Евгений Звягин /см./ и Андрей Битов, который нежно хранится Виньковецким.

Совершенно неуловим Евгений Вензель /см./, загубивший себя на Леночке Шварц, которая того не стоит. Она - хронический вундеркинд. Ей уже за тридцать, а пишет все так же, как в пятнадцать. Ее тоже нет. И не надо. 

Нет стихов и прозы Олега Григорьева /см./. Боится давать кому бы то ни было после отсидки в Сланцах за дебош. Очень талантлив. И в дебошах тоже. 

Нет текстов Бурича, кроме приводимых. Не встречал. Известны его переводы. 

Тексты Владимира Кривошеева по распаде "конкретной школы". Нет нигде. Нет неопубликованных текстов покойного Коли Рубцова /а они должны быть!/, кроме одного, включенного им в первый его сборник "Волны и скалы" /1962 г., печать моя, обложка Э. К. Подберезкиной, тираж 5 экз./:

Сколько водки выпито, 
Сколько стекол выбито, 
Сколько средств закошено, 
Сколько женщин брошено! 
Где-то финки звякали, 
Где-то дети плакали... 
Эх, сивуха сивая, 
Жизнь была... красивая!

Стихи Сергея Кулле, кроме опубликованных в "Синтаксисе". По-моему, я его знал, но не помню. Знавшие его говорят, что он был очень талантлив. 

Стихи Евгения Епифанова. С 59-го года не слышал ничего, но встретил его в 75-м, перед отъездом, все еще пишет. Но не дает.

Нет стихов моего лучшего друга юности Ленечки Палея. А у него были прекрасные вещи. Но мы были с ним так близки, что собирать его стихи мне в голову не приходило: успеется. Не успелось.

Нет стихов Аркадия Пахомова /см./, кроме одного четверостишия. 

Стихов Коли Биляка, но, по-моему, он и написал только:

Цыплят по осени считают, 
цыплята редко видят сны, 
цыплята осенью считают, 
что их оставят до весны.

Нет стихов Марка Мазьи /то, что слышал, скушно - этакий Кюхельбекер./ 

Нет стихов Миши Гурвича, хотя две его строчки я включил в антологию дамской поэзии "Зачем я это сделала?":

Течет река Печалинка, 
Как девочка в ночи.

Коврижныха, о котором ничего не знаю.

Почти нет Голофаста /весь утерян Эстер Вейнгер, повторяю/.

Романа Белоусова, ученика Аронзона, кроме двух-трех, которые я из него выбил
после целой питейной ночи с дурью.

Валерия Маркова, но по-моему, он бросил писать.

Эдуарда Клевера /см./.

Володи Иванова /Папы/ с геологического факультета. Писал в 59-60 гг.

Флейтмана или Фишмана, о котором говорил мне Виньковецкий, но у него самого их
нет.

Сергея Чудакова, за вычетом приводимых и того, что знает Бродский наизусть. 

Перевертней Гершуни. Гершуни опять сидит, у него не спросишь. 

Нет стихов Александра Гидони, но он сам издает журнал "Современник" в Канаде, в котором печатает обо мне пакости.

Михаила Садо, ассирийца. Писал в 56-м, дальше не знаю. Осужден по делу ВСХСОН. 

Михаила Армолинского, но он уже сам выпустил сборник. 

Поэта Кречетова, друга микроцефала Синявина, и самого Синявина. Но это уже относится к разделу "монстров". 

Александра Лисняка, Алексея Шельваха, Олефира, Любегина и многих других.